?

Log in

No account? Create an account

Отлив

Возвращаясь домой, он целует воздух возле ее щеки.
В голове молотком раздаются его шаги:
Все ей кажется, кажется, кажется, будет дождь…
И она улыбается.
Это ее молитва, солнечный ритуал, ложь
Во спасение.
Если сходят с ума, то пути к нему благостны и легки.
Был бы ужин горяч, быт стабилен, пример семьи,
Где все счастливы, словно с коробки овсяных хлопьев,
Идеальный муж будет дома после семи…
Если Бог создал эту жизнь, можно ему похлопать.
Она смотрит в сад, как в саду зацветают сливы:
«Подскажи мне, как снова сделать тебя счастливым?»

Раз в неделю жизнь начинается с чистого, выдранного листа:
Сколько ни переписывай, не возвратится та
В белом летящем платье, с глупым цветком в косе
Он бы и рад, чтоб обернулась она, такой как все:
Пересказывать городские сплетни, ворчать, нудеть…
Эту можно было б и молча перетерпеть.
А теперь все разговоры сводятся к ерунде:
«Хорошо, дорогой», «Ты прав», «Люблю, как и прежде, ну…»
Так еще один день, кончаясь, тянет его ко дну.
Не поможет выпивка, даже юная Лули с глазами лани,
Где бы он ни задерживался, эта обратно его притянет.
Проложить дорогу хотел бы прямо, а выйдет криво:
«Подскажи мне, как снова сделать тебя счастливой?»

Отступает море, оставив берег в следах отлива.
Гаснет свет и скрывается тень в окне.
«Как мне сделать каждого из двоих счастливым?
Всех безумцев, утонувших в собственной тишине».
и один вопрос почему все так?
был иван-царевич, станешь иван-дурак,
слов непомнящий, знаков неразумеющий,
переживший панических сто атак,
а до разума не дошедший все еще.

если голос есть – выходи и пой.
утро встретит тот, кто прикидывается тобой:
каждый час и день отмечается лестным фото.
выжженная земля, зола, а снаружи почти живой
и до ужаса в зеркале на тебя похож этот кто-то.

утешайся малым: лестью, «не быть как все»,
верный конь и друг пал в призрачной полосе,
приграничной линии, а за ней пустота и мрак.
новый день появляется, да не бел, а сед.
хоть бы средним сыном побыть, что ни так не сяк.

темнота баюкает, болотиной пахнет луг.
никого вокруг: ни друзей, ни врагов, ни слуг.
лягушачья песня сто лет прошло, а все рядом-рядом.
и царевич, сломав пророческую стрелу,
повернется спиной к закату.

Много-летнее

От старых досок пышет тихий жар,
И верно колдовство какое в этом,
Как память, словно кончиком ножа,
Снимается с тебя: зима, весна и лето.

И будет плыть журчание цикад,
Ленивое течение июля,
И знойный сок, и смуглый виноград –
И двери в дом, закутанные тюлем.

И медный таз на газовой плите,
И пенки от варенья из малины…
Полосками проложенная тень
От палисадника к закату станет длинной.

Луна монеткой, дали и простор:
Слезает шкуркою змеиной кожа.
И голос бабушки, скрывающий укор:
Что только вырастет из вас, мол, боже-боже…

Из нас за словом, лезущих в карман,
А как найдешь, так только на рожон и
Вон сколько у меня, отдам все задарма…
Из глиняных фигурок обожженных.

Из нас, из выросших, сменивших сон и плен
Спокойного домашнего уюта,
На тихие слова у сомкнутых колен,
Никем и не услышанных как будто.

слово

кто не брат, не друг мне, тот, значит, ворог,
даже тот, кто издавна был мне дорог,
чуешь? чуешь? холодной каплей течет за ворот
одиночество с горечью пополам.
кто-то прав, кто лев, разнесите в списки,
этого в опасные, эту в группу риска…
воздух полнится заклинанием материнским,
неподвластным времени – «не отдам».
собирай остатки от детских страхов,
имена богов, что хранят от краха:
даже снится часто – стоишь во мраке,
руки-крылья, а пропасть, манит огнем
золотым да хлебным, хмельным и пряным.
вот тебе задача, вот кнут, вот пряник,
правду к вечеру разбери от умалчивания и дряни,
а закончишь к сроку – жми вот сюда, прием.
много слов – вкус горек, бери, кто хочет,
лишние сплетаются в узелочек:
– что ж ты плачешь, милая?
– за детей своих: сыновей и дочек,
положу в суму им на долгий путь.
сколько лет прожитых идут по вешкам,
продвигаясь тайно да вперебежку,
окликая впередсмотрящих – иди, не мешкай,
словно им известна святая суть.
словно звуками извлекаемыми подперты своды,
каждый думает, будто знает рецепт свободы,
осчастливить бы неразумных да ходу-ходу
пока слово новорожденное не имеет вес.
строй песчаный город, баюкай бурю,
кровь на лицах? да что вы – обычный сурик.
слово, сказанное в запале, в угаре, сдуру,
разорвется, от нас оставляя взвесь.

***

Вот они твои чувства, сбытые «на потом»,
Видишь, растут как острые, огненные цветы,
Вкручиваясь в живое, дышащее винтом…
Стоит лишь только вам перейти на ты.
Да, ущипни себя, чтоб не сказать про сон,
Кожа теплеет, мир наполняет свет.
Солнечные лучи сплетаются в унисон
И пропадают в редкой, сырой листве.
Воображай себе замки, косы расти, чтоб вниз,
Каждая встреча случайна, пристраивай этажи.
Пусть это будет, ладно? Даже пустой каприз
Тоже имеет право на чью-то жизнь.
время сажать цветы, что растут вершинами вниз,
проникая сквозь землю к самой ее тиши.
чтоб услышать их – подойди близ,
затаи дыхание, не дыши.
окуни ладони в подземную глубину:
станешь быстр и неуязвим.
посмотри сквозь воду: идет по дну
про тебя одного фильм.
и железной обуви износил –
все равно пришел не обут.
сужен-ряжен, нагадан, да мил не мил,
может цезарь, а может брут.
загляни в разлитое серебро,
в самый омут, слепую глубь.
слушай сказки, что леденят кровь,
песни, рвущие плен губ.
тут встречают не по одежке, не по уму,
не заслугами честь та.
«разве сторож брату я моему?»…
промолчи, не раскрой рта.
слушай, слушай – все это ты:
теплый ветер, морской бриз,
перезвон бубенчиков и цветы,
вырастающие вершиной вниз.

Утренний кофе

Утро должно быть бодрым, а кофе – крепким,
Цель очень четкой, ясной (при чем тут средства?).
Вот он выходит в белых футболке-кепке,
Щурясь от серости выбранного соседства.
Не мизантроп. Но что вы – какие чувства?
Разве что юмора? Это спасает на самом деле.
Сны его претендуют на новое для искусства.
Он по привычке вздрагивает от телефонной трели,
Выбранной на звонок, будильник, и на рекламу даже:
Можно считать, что очень-очень кому-то нужен.
А одиночество нравится с приобретенным стажем
Всем, кто не выбрал: мальчиком или мужем?
Столько миров – открыть все не успеваем.
В этом же хочется зрелости и прощения.
Сколько останется между небытием и раем…
Доброе утро. Движемся к точке невозвращения.
Зато теперь все говорят о Навальном, и никто не вспоминает о повышении платы за детские сады. 5000 руб.  - это же такая малость от официально объвленных цифр дохода по Кировской области, в последний раз было объявлено что-то свыше 16000. Меж тем реальная зарплата младшей медицинской сестры в доме-интернате те же пресловутые 5000. Без вычета налогов.

Выздоровление

Повзрослевший амур, разряженный в камуфляж,
Достает последней модели лук.
Долго целится в роковой, золотой муляж –
Символ мук.

Возникают и падают города,
По случайной улыбке, украденной и шальной.
Тот, кто выбран, без права на «нет» и «да»,
Будет мой.

«Если очень болит, лучше перетерпи.
Утро будет прекрасным, только открой глаза».
Будто он, беспомощный от ранения, просит пить
А ему нельзя.

И она приходит в образе медсестры –
(Фрейд вращается белкою в колесе) –
Все слова, что она приносит, яростны и остры,
И плетутся в сеть.

По пластмассовым трубкам перетекает жизнь,
Она ставит капельницу с лекарством на букву «Л…».
Ее руки, как небожители древних мифов из
Мрамор? Мел?

Вот он тихо лежит с лицом белей простыни,
Чувствуя каждую жилку внутри, каждый проклятый нерв.
Если есть, кто смотрит за ними, ему сейчас не до них.
Они лишь резерв.

Он их черпает, задевая дно,
Как и водится, пахнет тиной и глубиной.
Ничего – постоят под солнцем, подышат поздней сырой весной,
Только ею, лишь ей одной.

Все его слова, что родятся в муках, понятны ей –
Забирают в плен, накатывают волной.
Повзрослевший амур ухмыляется в тишине
И заказывает двойной.